Обложка \ Содержание \ Посвящения \ Е. Жмуриков

Открытие: 5.03.2007

Обновление: 26.04.2012

 

Евгений Жмуриков
Как сон

 

Об авторе:
Жмуриков Евгений Изотович, живёт и работает в Академгородке Новосибирска (по сообщению Т. Болотиной).

Впервые Владимира Болотина я увидел на сцене Дома ученых. Он вышел со своей гитарой, чтобы спеть пару песенок в очередном капустнике:

Он был как все 
и стар и млад...

Я пересекался с ним и до того в коридорах нашего студенческого общежития, но заметил только тогда, когда он принес новые забавные стихи в оргкомитет капустника. Это было очень талантливо, настолько, что я потихоньку собрал свои убогие рукописные поделки и побрел себе восвояси, посыпав голову пеплом. Но тут, на этом капустнике, я впервые смог оценить, что такое стихотворное слово в гитарном сопровождении. От его песен возникало ощущение невероятной легкости, невесомости, полета даже:

Взмахнули брови 
Вот и взлет...

Он ничего не требовал от зрителя, просто полетал немного, словно Друд, поклонился зрителям благодарно и ушел.

Прошло лет десять, если не больше, когда я заметил его снова. С потерянным видом он рассматривал какие-то столетней давности пожелтевшие объявления на входе в аспирантское общежитие. Так он мелькнул раз и другой, и увидев его в третий раз, я решился пригласить его к себе. Я не знал тогда, что он недавно развелся, видел только, что с ним не все в порядке. Потом я узнал, что он оставил новую трехкомнатную квартиру, заработанную нелегким трудом бетонщика в МЖК. После развода у него осталась комната в коммуналке, да пара драных рубашек. Большего ему и не требовалось, насколько я его понял. Жизнь в те восьмидесятые годы устраивалась нелегко, женатым друзьям было не до него, как мне кажется. А не женатые спрашивали его с легкой иронией: "Ну что, всё песенки поешь?"

Попав ко мне, в мою комнату в общежитии, он сразу понял, что я маргинал. Так оно и было, и положение мое было еще хуже, чем его. Приехав по распределению в научный центр, без связей, без серьезной стажировки в институте, без университетского фундаментального образования, я быстро был оттеснен на обочину даже не научной, а просто местечковой жизни. Более молодые, серьезные и талантливые ребята занимались наукой, в то время как я помогал кому ни попадя выполнять случайные околонаучные контракты.

Тем не менее мы разговорились. Мы крепко выпили в тот первый вечер знакомства. У меня нашелся медицинского спирт, который я случайно выменял на банку хорошего кофе из стола заказов. Это было время, когда в магазинах не было ни водки ни колбасы. Ни кофе, чайной трухи, ни вина, ни макаронов. Были только разговоры про разное, про гулаги и про демократию, и про то, куда мы идем. Демократия была чем-то очень новым, невиданным, и мало кто знал, что это такое и с чем эту штуку едят. Горбачевское время было вообще богато на разговоры. А качественный медицинский спирт оказался хорошим катализатором для таких разговоров. Нам было о чем поговорить, поскольку он работал в том же институте и с теми же людьми, с которыми и я начинал работать.

Он заметил мою дохлую гитаренку алапаевской мебельной фабрики, мгновенно перестроил ее из семи в шестиструнную и спел несколько песенок:

...Где-то, где-то вон там 
Белый Левиафан 
В поле вечно зелёных волн...

Он увидел мою реакцию на эти песни. Он спел много песенок в тот вечер, наблюдая за мной. Одну песенку он спел даже в нескольких вариантах, оттачивая на мне свое редкое искусство бродячего музыканта.

Так мы познакомились. Он не советовал мне ходить в МЖК за квартирой, сказал, что это самый тяжелый способ, которым можно заработать квартиру. Но выбора к тому времени у меня не оставалось. И однажды, когда он забежал ко мне в очередной раз после работы, я торжественно заявил ему, что с нового года ухожу работать бетонщиком на два года по договору.

Это эмжэковское время было очень нелегким для меня, и Владимир Болотин был самым моим серьезным подспорьем, особенно поначалу. Я приходил домой вечером и падал без сил на кровать. Через пять минут мне казалось, что это не кровать, а бетонная заготовка. Где я до самого утра продолжал месить этот проклятый бетон. Утром, встав без десяти пять, я мчался через темный по-осеннему лес, чтобы поспеть на первую электричку.

Но как бы ни тяжело было мне в то время, эмжэковская жизнь Болотина сложилась еще более тяжело. Я, если работал в первую смену, ехал спать домой после работы. Его же в свое время могли встретить шляющимся на вокзале "Н-ск северный" без носков в самое что ни на есть зимнее время. Мне не хотелось бы обсуждать детали его личной жизни, но он производил впечатление измученной и больной собаки. Мне стоило трудов, скажем, просто отправить его в поликлинику на косметическую по сути операцию.

При всем при том, при всей своей нелегко складывающейся жизни, Болотин был очень контактным и лёгким в общении человеком. Он учил меня печь оладьи, таскал на фестивали авторской песни, рассказывал про знаменитостей, про КВН, про нудистские пляжи в Германии, про беременную кошку, которая жила у него под кроватью в студенческом общежитии, про все на свете, словом. Я в это время брал уроки игры на гитаре, и он с любопытством наблюдал за моими потугами в деле музицирования. Довольно быстро он понял, насколько я бездарен при всех своих претензиях. Мелодии рождались в моей голове сами собой, но пальцы не поспевали за мелодией, путались в струнах и не двигались дальше первых трех проверенных аккордов. Как "заяц на барабане" сказал он, послушав, как я пытаюсь изобразить что-то мелодическое на стихи Грина:

Не шуми океан, не пугай 
Нас земля испугала давно...

Первое января нового 91-го года мы отмечали в моей комнате. По талонам, полученным на бетонном заводе, мне удалось купить коньяк и хорошего по тем временам венгерского сухого вина. Мы просидели за разговором, пока не стемнело, и он рассказывал самые разные истории. Он был он не только великолепным рассказчиком, но собеседником, мысль, даже самую убогую, схватывал сразу, крутил ее и так и эдак и возвращал уже обновленной, повернув совершенно неожиданной стороной. Особенно интересны были разговоры во время прогулок. Можно было подолгу бродить с ним где-нибудь по тропинкам ботанического сада, и разговаривать на самые разные темы. Чтобы потом, вернувшись, сидеть за фортепьяно, и снова разговаривать. Он позволял мне сидеть слева и нажимать на белые клавиши - так мы играли в две руки. Пока нас не прогонял из полутемного холла какой-нибудь местный предводитель дворянства.

Тогда же начались и первые ... не ссоры, но какие то напряги.

Я упорно не хотел понимать, при всех его стараниях, о чем он рассказывает в своих необычных как у Вертинского песенках. "Про это самое.." - говорил я, когда он спрашивал меня прямо. Так, однажды, споткнувшись в разговоре, он спросил меня, глядя в окно:

- Что там, как думаешь?

Там был лес, просто лес, ветер качал по осеннему голые, холодные и мокрые ветки деревьев. Я начал плести что-то про мелодию, которая заключена в колыхании этих самых веток. И нужно только извлечь эту мелодию, выделить ее, как скульптор выделяет Венеру Милосскую из глыбы мрамора.

Да,- сказал он нерадостно. - Занятно.

И ушел, не попрощавшись.

Должно было пройти еще пятнадцать лет, прежде чем я услышал песенку, которая уже давно проросла в нем:

Пришла как сон 
легонько сдвинув 
Дверной засов 
ладошкой стылой...

Мы поссорились осенью, в сентябре. К тому времени, еще до лета, этот разрыв в отношениях стал предрешенным. Он уже вполне ясно, как ему казалось, видел мою бесталанность и ограниченность.

И не только это разделило нас. Однажды он попытался разговорить меня на тему, что есть нация, которая и в лагерях Гулага умела устроиться лучше других. Чуть позднее на эту тему выскажется А.И.Солженицын в своей более чем неоднозначной книге "Двести лет вместе". Александр Исаевич, в отличие от Болотина не испытывал особых душевных колебаний в столь деликатном вопросе и своим эпохальным исследованием целую нацию зачислил в лагерные придурки. Но тема эта уже тогда витала в воздухе и волновала умы. Увы, идеологию А.И.Солженицына я не был готов разделить ни тогда, ни сейчас.

Так или иначе, я стал для Болотина "шариковым", "мартыновым", "сальери", а потом и "другомболотина". Я терпел эти выпады, и отношения двигались по инерции. Но за две недели до окончания моей эмжэковской эпопеи случилось 19-ое августа 1991г. По странному стечению обстоятельств, именно на этот самый понедельник у Владимира Болотина намечалась командировка в Москву. И уже был авиабилет на руках. Но в Москву он не улетел, потому как у него возникли какие-то проблемы с паспортом. У Ростроповича не возникло проблем с паспортом, а у Владимира Болотина возникли.

В общем, я послал его подальше, мне больше не хотелось разбираться в его проблемах. А точнее, просто надоело быть "шариковым" и "сальери".

Мы примирились года через три, но прежнего тепла отношений уже не было. Я больше не хотел быть "другомболотина", у него были свои соображения, но так или иначе, в отношениях установилась некоторая дистанция. Дистанция эта не была короткой, но и не была слишком дальней, поскольку мы оба знали к тому времени одну очень простую вещь - кроме кольца защитников Белого дома и второго кольца войскового оцепления было еще и третье кольцо. Кольцо из тех, что сидели на пригорочке в сторонке и лениво попивали пивко, наблюдая за первым и за вторым кольцом. Только в отличие от меня он узнал это сам, улетев в Москву через пару дней. Через три года эти люди, из третьего кольца, уже ездили на джипах и носили золотые цепи. Никто из них не вспомнил про тех, кто не дожил до этого августа. Всех их бабок не хватило для того, чтобы поставить самый скромный памятник тому же Анатолию Марченко.

Тогда, в том сентябре, я еще не знал, что два года тяжелейших бетонных работ я провел впустую. Что у меня еще много чего случится в жизни, но собственной квартиры не будет. Что нас всех, абсолютно всех, кто работал в этом проклятом богом МЖК попросту говоря, "кинут". Что жить в наших одно-, двух- и трехкомнатных квартирах нового современного дома из красного кирпича будут те самые успешные и ироничные люди "третьего кольца".

Еще много чего должно было случится впереди. Что я найду себе подругу, с которой мечтал прожить всю оставшуюся жизнь. А сумел прожить всего десять лет. Что он найдет себе жену, и родит сына. Я куплю и научусь водить незамысловатую машинёшку, и буду ездить с Болотиным за мешком сахара для варенья. А потом катать его маленького сына во дворе. Мы будем париться в баньке на даче и пить пиво у меня дома. Что у него выйдут первые диски, и что он подарит мне один из них с надписью "Женечке на память".

Что меня примут на работу в тот же институт, где он уже успел отработать пять лет. И что я подарю ему первый авторский препринт с торопливо корявой надписью. Сопроводив этот подарок рассказом о том, что это не просто научное изыскание, но и некоторая философия.

Мне очень стыдно сегодня за эту безобразную надпись. Казалось, так много еще будет впереди, и будет время для других работ, и для более красивых и человеческих слов и авторских надписей.

Он успеет подарить мне углеродную нить-катализатор, и краткую записку с изложением своих научных идей. Эта записка и углеродная нить до сих пор хранятся у меня в столе. В то лето, когда я подарил ему свой первый авторский препринт, он тоже готовил свою первую публикацию, идеи его вертелись вокруг осей пятого порядка в кристаллографии.

Но мне тем летом было не до него, поскольку наметилась поездка в Италию, нужно было переворошить массу материала, подтянуть английский. И много еще чего нужно было, поскольку я старался сколько можно наверстать упущенные за двадцать лет возможности.

В последний раз мы встретились на проходной института. 
- Привет, прочитал препринт? 
- Прочитал, - сказал он. - Вот только философии особой не заметил.

Он засмеялся. Он казался очень бодрым и уверенным в себе. Мне не могло придти в голову, что я вижу его в последний раз.

Хоронили его 6 июля 2005г., в три часа пополудни примерно. На похороны пришло очень много людей, было тихо во время негромких прощальных речей, и было слышно, как шелестят на ветру листья старых берез. Многие плакали, не скрывая слез.

Болотин часто уходил со всяких фестивалей и просто бард-тусовок в одиночку. Один, ни с кем не попрощавшись, он мог запросто уйти в темноту, чтобы прошагав с десяток километров и поймав попутную машину, под утро добраться домой. В тот день он уходил от всех нас в последний раз. 
Сегодня, когда становится совсем невмоготу, я слушаю эту его песенку с таким странным названием "Как сон".

Пришла как сон 
легонько сдвинув...

Легкая ткань его стихов не выдерживает грубого прикосновения, рассыпается как паутинка. Слова выпадают из ритма, кажутся невпопадными и неуклюжим. Такими же, как выпуклый мазок на картинах Ван Гога. Мне кажется, что Владимир Болотин и был импрессионистом в авторской песне. Может быть даже, одним из первых. И свет от его поэзии такой же солнечный, как от картин Ван Гога. И так же бесполезно рассматривать его стихи со слишком близкого расстояния, еще бесполезнее рассматривать картину его жизни с пыльной изнанки. Все равно ничего не поймем.

Ты сонный ветер заоконный...

Примечания:
Воспоминания опубликованы в электронном журнале М. Мошкова "Самиздат", http://zhurnal.lib.ru/z/zhmurikow_e_i/. Ссылку сообщила Т. Болотина, она же заручилась разрешением автора на копирование текста. 

МЖК - Молодёжный Жилищный Кооператив.
Цитируются песни В. Б. "Он был как все", "Звездолёт", "Летний день", "Как сон".

Обложка \ Содержание \ Посвящения \ Е. Жмуриков

 



Несметные дни Владимира Болотина
При использовании материалов сайта просьба соблюдать приличия
© Выграненко М. А.
, 2006-2012

Рейтинг@Mail.ru